"Вот", - говоришь ты и выкладываешь на стол помятый чек. - "А, нет. Вот." На пол парашютом опускается пустой пакет с логотипом супермаркета. Ничего не остается, кроме как заглянуть в чек. "В связи с постановлением ЦК КПСС от..."
Пакет с тихим "хр... хр..." медленно распластывается на полу. "Ага", - ты спохватываешься и достаешь из внутреннего кармана пальто бутылку коньяка. Потом оттуда же извлекается банка красной икры. Через три минуты ты еще раз ощупываешь все, теперь уже пустые, карманы. На столе, кроме икры и коньяка, лежат четыре персика, кусок сыра, лимон, три пачки сигарет, бумажный пакетик с кофе, коробочка рафинада, пучок петрушки, банка шпрот, рулон туалетной бумаги и отрывной календарь на 1975 год. "Раздевайся", - говорю я.
Ты наклоняешься и снимаешь левый ботинок. Из него выпадает дореволюционный серебряный рубль. "Сдача"- поясняешь ты и с ботинком в руках идешь в прихожую.
...
Мы сидим на полу, прижавшись спиной к печи. Я, ты и Хельге. У Хельге трехдневная щетина, белоснежная рубашка, перебинтованная голова и аккордеон в руках. Хельге стар и слегка пьян. На полу рядом с ним лежит отрывной календарь, который Хельге придерживает левой ногой.
Ты наливаешь сперва мне, потом ему, потом делаешь глоток из горла и наливаешь себе. Мы поднимаем рюмки, и вдруг Хельге внезапно выкрикивает "Yаhoooo!" и молниеносно опрокидывает водку себе в рот. Потом со стуком ставит рюмку на пол, резким широким движением отрывает лист календаря и растягивает аккордеон каким-то издевательским мажорным аккордом.
В печке трещат дрова. Хельге тихо наигрывает "Поезд в огне". За стеной соседи в четвертый раз за вечер поют "Интернационал".
...
"Трехочковый", - говоришь ты и бросаешь косточку от персика в стоящую в стороне банку из-под шпрот. Еще одна косточка уже в банке, две - рядом на полу. Спящий Хельге приподнимает перебинтованную голову и вопросительно бормочет "Арбайтн, сссс...?". "Ссссс" превращается в храп, Хельге снова засыпает. "Ихь либе дихь. Раммштайн, бля", - бросаешь ты, встаешь и идешь в прихожую. Я ползаю возле печки на четвереньках и собираю с пола разбросанные Хельге листки календаря. На газете стоит наполовину пустая бутылка водки, тарелка с остатками сыра и хлеба, блюдце с лимоном, пластиковая коробочка с несколькими кусочками сервелата и банка с последней ложкой икры. Возле банки сидит белая мышь и принюхивается.
...
Хельге храпит во всю ивановскую. Возле его головы примостилась мышь и грызет украденный с тарелки кусок сыра. Мы сидим возле печки и по очереди подбрасываем в огонь дрова и календарные листки. Ты трогаешь рукой мой валенок и шепчешь "Мы тебе сапожки купим. Белые. На каблучке." "Выпьем?" - спрашиваю я.
Тянусь за водкой, тихо, чтобы звон стекла не разбудил Хельге. Мой взгляд падает на календарь. 21 февраля 1975 года. "Ага", - говоришь ты, улыбаешься, поднимаешь календарь с пола и бросаешь его в печь. Мы чокаемся и пьем.
За окном раздается звук взрыва. Дребезжат стекла. Хельге улыбается во сне. "Не бойся", - тихонько говоришь ты и закуриваешь. |
